Борис Кагарлицкий: Бунт богатых

Znalezione obrazy dla zapytania protesty w katalonii foto
Конфликт между правительством Испании и руководством Каталонской автономии стал главным новостным сюжетом начала октября. В Барселоне правительство сформировано националистическими партиями, которые заявляют о независимости. Мадрид не идет на уступки, посылает в Каталонию свои полицейские подразделения. Региональные власти проводят референдум о независимости, центральное правительство его не признает и пытается сорвать. Местные власти отвечают призывом ко всеобщей забастовке и заявлениями от том, что провинция отделятся от Испании и становится самостоятельной республикой. 

Вот, в кратком изложении, последовательность происходящих событий. Но что стоит за этими фактами? Каковы интересы и мотивы завязанных в этом конфликте сторон?

Каталонию часто сравнивают с Косово, с Донбассом и даже с Крымом (там, как мы помним, власти, прежде чем организовать присоединение к России, отделились от Украины). Другое, более корректное сравнение — с Шотландией, где тоже у власти оказались националисты, а затем прошел референдум о независимости, правда, завершившийся победой сторонников государственного единства Великобритании. Наконец, многие вспоминают слова Антонова-Овсеенко, находившегося в Испании во время гражданской войны 1930-х годов и назвавшего Каталонию «испанской Украиной».  

Ситуация Каталонии и Шотландии действительно сходна в двух отношениях. Во-первых, и там и тут мы имеем бунт богатых против бедных. Более развитые регионы с высоким уровнем жизни не хотят отдавать часть своих средств на поддержку менее благополучных и отстающих провинций. «Хватит кормить Андалусию», говорят в Барселоне. «Хватит кормить Белфаст», говорят в Глазго и Эдинбурге. Местная бюрократия мечтает сама контролировать финансовые потоки. Нежелание делиться с соседями обосновывается культурными и расовыми претензиями. «Мы — настоящие европейцы, а не провинциальные островитяне, как англичане», говорят в Глазго. «Мы настоящие европейцы, потомки готов, а не грязные потомки арабов, как испанцы», говорят в Барселоне. 

Каталаноязычная пресса полна расистского бреда про поводу грязных и ленивых испанцев, пытающих жить за счет трудолюбивой Каталонии. Причем всё это мы читаем в относительно “приличных” изданиях. Тот факт, что значительная, если не большая, часть продукции Каталонии как раз производится мигрантами из той же Андалусии, работающими на заводах и обслуживающих инфраструктуру Барселоны, в расчет, естественно, не принимается. Вытеснение испанского языка из сферы культуры и образования началось уже 10 лет назад и всё разворачивается по до боли знакомому сценарию. Бюрократические позиции в автономии заняты исключительно представителями «титульной нации», независимо от уровня компетентности. Барселона из космополитичного культурного центра испанского мира превращается в унылую провинцию. 

Неожиданное стремление Шотландии и Каталонии к независимости имеет ещё одну, менее публичную, хоть и не менее значимую подоплеку. В обоих регионах на протяжении многих лет стерилизуются программы Европейского Союза, направленные на создание новой системы институтов, оторванных от регионального государства и напрямую замкнутых на брюссельскую бюрократию. В этом была суть программы «Европа регионов». В каждом графстве Шотландии проводились программы Евросоюза. Ничего подобного не было ни в Англии, ни в Северной Ирландии. Брюссель последовательно и сознательно формировал шотландский фактор как противовес Англии, традиционно выступавшей с критикой еврократии. 

Разумеется, как любой национализм малого народа, идеология шотландской и каталонской независимости апеллирует к различным несправедливостям прошлого, представляя свою нацию или территорию исключительно в роли жертвы. В Шотландии это получается крайне плохо, поскольку последние серьезные притеснения шотландцев относятся к середине XVIII века, а главными притеснителями выступали не англичане, а другие такие шотландцы, жители низины, сводившие счеты и грабившими их прежде жителями гор (теперь в ходе огораживания досталось именно населению Верхней Шотландии, которое разорили настолько, что у людей оставалось только два выхода — наниматься в королевскую армию или гнать местную самогонку, ставшую известной по всему миру как шотландское виски). В последующие 2 столетия шотландцы превратились в наиболее привилегированное население британской империи, составляя непропорционально большую часть её военной и гражданской элиты, формируя ключевые кадры колониальной администрации в Индии и Африке. 

С Каталонией выходит лучше, потому что безобразия, творимые франкистским режимом после разгрома испанской республики ещё у многих на памяти. Каталонский язык тогда по сути был запрещен, национальная культура систематически искоренялась. Что, впрочем, не мешало Барселоне успешно развиваться и оставаться важнейшим экономическим центром страны. Однако в годы гражданской войны Каталония была отнюдь не националистической и не сепаратистской. Напротив, красная Барселона являлась важнейшим центром общеиспанского республиканского движения. И борьба, которая развернулась в этих краях между франкистами и левыми, не имела ничего общего с тем, что происходит здесь сегодня. Показательно, что идеология независимости стала распространяться всерьез не после падения франкизма, а три десятилетия спустя, когда сменявшие друг друга левые и правые правительства в Мадриде делали всё возможное, чтобы загладить вину перед каталонцами, предоставляя им всевозможные права и привилегии. Показательно, что в 1970-90-е годы, пока проблемы преодоления франкизма ещё стояли серьезно, требование независимости выдвигали не каталонцы, а баски. Которые сейчас явно умерили свои национальные претензии (ровно та же ситуация в Северной Ирландии, где вопрос о независимости явно ушел на задний план). 

Превращение национальной дискриминации из реального опыта в политический миф является важнейшим фактором, способствующим взлету национализма. Те, кто подвергаются дискриминации, борются за её отмену. А националисты превращают обиды прошлого в символический капитал для обоснования своих амбиций.   

Здесь, впрочем, сходство Шотландской и Каталонскойистории заканчивается. Ибо Лондон всё же пошел на проведение референдума, который сторонники единства выиграли — прежде всего благодаря позиции местной лейбористской партии, которая даже жертвуя частью своей популярности, последовательно противостояла национализму. Если бы Мадрид вместо запретов и угроз в адрес Барселоны начал бы мобилизовать испаноязычное большинство в регионе, он добился бы такого же результата. Но крайне консервативное, реакционное правительство Испании явно не хотело мобилизации рабочего класса Каталонии. Оно предпочло прибегнуть к полицейскому насилию, деморализуя в Каталонии сторонников единства с Испанией, отнюдь это насилие не поддерживающих. 

Увы, все эти обстоятельства по большей части уклоняются от внимания левых публицистов, восхищенно наблюдающих за столкновениями протестующих каталонских националистов с испанской полицией.  

Каталонский бунт, как и шотландский сепаратизм это восстание богатых против бедных, протест либерального общества против остатков перераспределительного социального государства. Гремящий кастрюлями средний класс в центральных районах Барселоны это совсем не то же самое, что население бедных рабочих кварталов, где каталанского языка не знают и никаких перспектив с независимостью не связывают. Показательно, что «всеобщая стачка», объявленная националистическими партиями, совершенно не затронула промышленность. Рабочий класс не только не поддержал бунт мелкобуржуазной интеллигенции, но и прекрасно осознает, что этот бунт в первую очередь направлен не против испанской монархии, как полагают некоторые наивные левые, а именно против принципов социальной солидарности, против остатков социального государства.   

С говорящими по-испански рабочими можно не считаться, это же “оккупанты”! Если искать сравнения, то происходящее похоже на время распада СССР, причем в Каталонии господствуют те же чудовищные иллюзии, что сеялись националистами в момент развала Союза. Однако у происходящего есть и более глубокое основание, лежащее в сфере политической экономии. Не случайно то, что торжество неолиберализма повсеместно сопровождалось кризисом национальных государств и федераций, появлением и расцветом всевозможных сепаратизмов, в том числе и весьма экзотических. И в этом смысле разницы между правящими кругами Мадрида и Барселоны нет. Они представляют одни и те же классовые интересы, только каждый — на своем уровне. Распад федераций и кризис государственных институтов повсюду тесно связан с политикой жесткой экономии, которую проводят и Мадрид и Барселона, это продолжение общей логики десолидаризации, приватизации и фрагментации, характерной для неолиберализма. Именно эта политэкономическая логика лежала в основе распада СССР, Чехословакии и Югославии. Эта логика предполагает не только отказ от солидарности по классовому принципу и отказ от общегуманистических ценностей, но и замену национального этническим. Именно этнический национализм оказывается идеальным «замещением» для классовой или гражданской солидарности, поскольку сохраняет у людей необходимое чувство «общности», одновременно сужая его до масштабов воображаемой большой семьи.  

Примерно то же самое наблюдалось в Европе начала ХХ века, когда Роза Люксембург предупреждала других левых об опасностях заигрывания с мелкобуржуазным национализмом малых народов. В большинстве новых государств сложившихся на основе распавшихся империй, не случайно установились реакционные и полуфашистские режимы (единственным счастливым исключением оказалась Чехословакия, которую вскоре радостно порвали на части соседи — не только Германия, но и Польша с Венгрией). Казалось бы, уроков первой половины ХХ века должно быть достаточно, чтобы сделать необходимые выводы. Но, увы, современная европейская левая, развивающаяся в условиях деиндустриализации и упадка классовой солидарности, сама является продуктом неолиберализма и полностью проникнута духом мелкобуржуазного романтизма. А потому открыто сказать, что национализм меньшинств не менее враждебен делу трудящихся, чем всякий иной национализм, левые не решаются. 

Впрочем, есть у нас и хорошие новости. Успех Джереми Корбина и его обновлённой лейбористской партии в Шотландии возвращает классовую повестку в регион, некогда считавшийся опорой рабочего движения. Там, где появляется настоящая, содержательная левая альтернатива, националистическая демагогия быстро утрачивает привлекательность среди масс. Развитие местечкового национализма (как, впрочем, и других видов национализма) повсюду обратно пропорционально силе и влияния левых. Там, где сторонники социальных преобразований терпят неудачу, их место занимают проповедники национальной исключительности. И наоборот, подъем левых сил неминуемо ведет к упадку националистических организаций.  

Это отнюдь не значит, будто национальный вопрос не имеет значения, а региональные интересы не надо принимать во внимание. Но левые и националисты предлагают несовместимые, диаметрально противоположные подходы. Первые делают ставку на равноправное объединение народов, а вторые на их противопоставление и разделение. Первые понимают, что именно большая, интегрированная экономика, основанная на перераспределении ресурсов в интересах большинства, создает наилучшие перспективы для успешного и демократического развития, другие требуют свободы исключительно для «своих», отрицая не только принцип равенства, но и объективные задачи социально-экономического прогресса. 

К сожалению, в Испании и Каталонии левые не решаются говорить об этом открыто, даже если сознают какую смертельную опасность представляет для них рост национализма. Политкорректность блокирует сознание и отменяет содержательную дискуссию. Но рано или поздно придется признать: если мы хотим прогрессивных перемен в Каталонии, надо не отделять её от Испании, а бороться за перемены в масштабах всей страны.  

za: http://rabkor.ru/columns/editorial-columns/2017/10/06/bunt-bogatih/

Ten wpis został opublikowany w kategorii Teksty bieżące. Dodaj zakładkę do bezpośredniego odnośnika.

Jedna odpowiedź na „Борис Кагарлицкий: Бунт богатых

  1. Aleksander Małolepszy pisze:

    Wraz z kryzysem kapitalizmu tendencje do nie dzielenia się bogactwem będą się nasilały. Już nie tylko hiperbogaci będą budować mury wokół swoich hacjend, ale także bardziej zamożniejsze społeczności będą budować mury wokół swoich wiosek.

    Wrócimy do społeczności plemiennych.

Dodaj komentarz

Twój adres email nie zostanie opublikowany. Pola, których wypełnienie jest wymagane, są oznaczone symbolem *